«Прощание с иллюзиями». Владимир Познер. Отрывок.

17.05.2019 at 18:10

Книгу «Прощание с иллюзиями» Владимир Познер написал двадцать один год тому назад. Написал по-английски. В США она двенадцать недель держалась в списке бестселлеров газеты New York Times. Познер полагал, что сразу переведет свою книгу на русский, но, как он говорил: «Уж слишком трудно она далась мне, чуть подожду». Ждал восемнадцать лет – перевод был завершен в 2008 году. Еще три года он размышлял над тем, как в рукописи эти прошедшие годы отразить. И только теперь, по мнению автора, пришло время издать русский вариант книги «Прощание с иллюзиями».

***

Из Нью‑Йорка я уехал совершенно неопытным тинэйджером: у меня не было девушки, я ни разу ни с кем не целовался, не говоря о чем‑то более серьезном. Так что к семнадцати годам я уже был готов к «совращению».

Этим занялась жена одного из сотрудников «Совэкспортфильма», ни имени, ни фамилии которой не стану называть, несмотря на то, что ни ее, ни других работников скорее всего нет на свете. В свои тридцать с небольшим она была очень хорошенькой, кокетливой, муж ее целыми днями пропадал на работе, и она скучала. А тут под боком оказался привлекательный молодой человек, смотревший на нее влюбленными телячьими глазами. Во время каких‑то каникул я каждый день заходил к ней домой, поскольку она договорилась с моим отцом, что будет учить меня русскому языку. В то утро она приняла меня в зеленом шелковом пеньюаре, плотно облегавшем ее соблазнительную фигуру.

– А знаешь ли ты, какой сегодня праздник? – спросила она, как только мы прошли в гостиную. – Я сказал, что не знаю. – Сегодня – Пасха, – пояснила она, выразительно посмотрев мне в глаза. Я принял это к сведению, но никак не отреагировал. – А ты знаешь, что в России положено делать на Пасху? – продолжала она. Я отрицательно покачал головой. – Положено сказать человеку «Христос воскрес», а он ответит «Воистину воскрес», и после этого друг друга целуют. – Я смущенно промолчал. – Ну, давай. Ты же хочешь быть русским, правда?

Я подошел к ней и пробормотал «Христос воскрес», на что она ответила «Воистину воскрес», и я робко поцеловал ее в щеку.

– Да не так! – сказала она. – А вот так, – и, обвив мою шею горячими голыми руками, поцеловала меня в рот, тут же проникнув туда языком. Что происходило дальше, я плохо помню. Словно Колумб, я оказался на вожделенном и незнакомом материке, где делал все новые не совсем географические открытия.

Роман наш был столь же бурным, сколь кратким. Два или три раза мы встречались на квартире ее подруги, но не прошло и месяца, как моя пассия вызвала меня, чтобы сообщить о своей беременности. Когда я, горя любовью, предложил ей развестись с мужем и выйти за меня, она рассмеялась недобрым смехом и сказала:

– Пошел вон.

На этом закончились наши отношения.

* * *

Расскажу случай с Германом, молодым кагэбистом, с которым я учился в вечерней школе и подружился. Как‑то я зашел к нему – он жил в поистине спартанских условиях – и застал его за разбором и чисткой пистолета. Я уставился на оружие с завистью и восторгом.

– Эх ты, дурачок, – сказал Герман, – помолись Богу, чтобы у тебя не было никогда оружия и чтобы тебе не пришлось делать то, что делаю я.

Тогда я впервые услышал что‑то негативное о КГБ, и это произвело на меня особенное впечатление, так как было сказано человеком, там служившим. Я никому не рассказал об этом и помню, что стал испытывать некоторые сомнения.

Была еще одна история, когда я стал жаловаться дочери Верховного комиссара на то, что нас не пускают в СССР.

– А ты напиши товарищу Сталину, – посоветовала она.

– А разве он умеет читать по‑английски? – удивился я. Она уставилась на меня, будто я допустил какое‑то святотатство. Потом коротко хмыкнула и сказала:

– Ты и в самом деле иностранец. Конечно, товарищ Сталин знает английский.

Иначе как бы он общался с Рузвельтом и Черчиллем? Товарищ Сталин все знает.

* * *

Речь здесь идет о дочери Верховного комиссара СССР в ГДР Владимире Семеновиче Семенове, впоследствии ставшем заместителем министра иностранных дел СССР. Ее звали Светланой, она была пресимпатичной девушкой и, как мне казалось, тяготилась своим положением: куда бы она ни отправлялась, ее повсюду сопровождала охрана. Ее отец, человек умный, талантливый, любивший искусство и превосходно игравший на рояле, отличался холодностью и высокомерием. Меня он сразу невзлюбил, считая, очевидно, что я имею какие‑то подлые намерения в отношении его дочери. Намерения, возможно, и были, но не содержали ничего подлого. Со своей стороны, Светлана опекала меня, «бедного американца».

 

* * *

Я хотел возразить, что нет человека, который знал бы все. Но внутренний голос приказал мне заткнуться и оставить при себе сомнения относительно знаний товарища Сталина. Я не ощущал опасности, нет, я обожал Сталина не меньше, чем она. Но мое воспитание (западное?) не позволяло мне считать, что кто‑то способен знать все. Почему же я не возразил? Из‑за того, что в Берлине я стал получать и иное воспитание, преподавшее мне, причем весьма тонко, одну истину: если хочешь жить без проблем – молчи.

Еще один урок я усвоил в вечерней школе. Мы проходили советскую литературу, в частности «Мать» Горького и поэму Маяковского «Владимир Ильич Ленин», а также «Молодую гвардию» Фадеева. Выбор этих произведений был прежде всего идеологическим, это‑то я понимал. Правда, в двух первых случаях речь шла о выдающихся писателях, хотя изучаемые произведения были далеко не лучшими среди их наследия. Но не в этом дело. По прочтении и обсуждении нам надлежало написать по каждому из них сочинение, при этом тема всегда формулировалась четко: «Горький как основатель социалистического реализма», «Образ Ленина в поэме Маяковского „Владимир Ильич Ленин“ и т.д. Предполагалось, что мы своими словами изложим то, что прочтем в учебнике и услышим от учительницы, что будем следовать прямой и определенной дорогой и не допустим никакой отсебятины, никаких вольностей.

Это были новые правила иной игры. И они подготовили меня к той игре, которая еще предстояла.

#Познер

Робин Шарма — Монах, который продал свой «феррари».

03.09.2018 at 12:45

Monax-kotory-prodal-svoy-ferrari-robin-sharma

Ставшая бестселлером во многих странах мира книга Робина Шармы рассказывает нам необыкновенную историю Джулиана Мэнтла — адвоката-миллионера, которому довелось пережить духовный кризис. Погружение в древнюю культуру изменяет его жизнь; он открывает для себя действенные,
мудрые практические знания, которые учат нас:
— радостно мыслить;
— жить согласно своему призванию;
— осознать силу своего ума и действовать мужественно;
— беречь время — наше самое большое достояние;
— дорожить взаимоотношениями с другими людьми;
— жить настоящим.
Избранные цитаты из книги «Монах, который продал свой «феррари»»
ПРИТЧА

Йог Раман поведал мне, что семь добродетелей, ведущих к жизни внутренне умиротворенной, радостной и духовно богатой, изложены в одной волшебной притче. Именно в этой притче — суть всего. Он велел мне закрыть глаза, вот как я закрыл их сейчас, сидя на полу твоей гостиной. Затем он велел мне мысленно представить такую картину:

— Ты сидишь посреди величественного пышного зеленого сада. Сад полон удивительных цветов — таких ты прежде никогда не видел. Вокруг царят возвышенная безмятежность и тишина. Ты наслаждаешься чувственной прелестью этого сада, словно в твоем распоряжении для этого — целая вечность.

Осматриваясь вокруг, ты замечаешь возвышающийся в центре сада красный маяк высотой в шесть ярусов.

Внезапно тишина сада нарушается скрипом отворяющейся в основании маяка двери. Из нее выходит, раскачиваясь, трехметрового роста и весом в пол тонны японец — борец сумо — и непринужденной походкой направляется к центру сада.

Этот японский борец — обнажен! Ну, на самом деле не совсем. Его интимные места прикрыты витым розовым проводом.
И вот, передвигаясь по саду, этот борец сумо находит блестящий золотой секундомер, который кто то оставил там много лет назад. Он поднимает его — и с оглушительным шумом падает наземь. Борец сумо теряет сознание и лежит — молча и неподвижно.

Ты подумал уже было, что он испустил дух, но тут борец приходит в себя, возможно, разбуженный ароматом только что распустившихся желтых роз, растущих рядом. С новыми силами борец стремительно вскакивает на ноги и невольно смотрит влево. Он поражен увиденным.

Сквозь заросли кустарника, обрамляющие сад, просматривается длинная извилистая тропа, сплошь усыпанная сверкающими алмазами. Что то невидимое словно подталкивает борца на эту тропу, и, к его чести, он ступает на нее. Тропа ведет его к дороге непреходящей радости и вечного блаженства…

Довлатов. Когда-то мы жили в горах.

20.06.2018 at 11:50

КОГДА-ТО МЫ ЖИЛИ В ГОРАХ
Когда-то мы жили в горах. Эти горы косматыми псами лежали у ног. Эти горы давно уже стали ручными, таская беспокойную кладь наших жилищ, наших войн, наших песен. Наши костры опалили им шерсть.
Когда-то мы жили в горах. Тучи овец покрывали цветущие склоны. Ручьи — стремительные, пенистые, белые, как нож и ярость, — огибали тяжелые, мокрые валуны. Солнце плавилось на крепких армянских затылках. В кустах блуждали тени, пугая осторожных.
Шли годы, взвалив на плечи тяжесть расплавленного солнца, обмахиваясь местными журналами, замедляя шаги, чтобы купить эскимо. Шли годы…
Когда-то мы жили в горах. Теперь мы населяем кооперативы…
Вчера позвонил мой дядя Арменак:
— Приходи ко мне на день рождения. Я родился — завтра. Не придешь — обижусь и ударю… К моему приходу гости были в сборе.
— Четыре года тебя не видел, — обрадовался дядя Арменак, — прямо соскучился!
— Одиннадцать лет тебя не видел, — подхватил дядя Ашот, — ужасно соскучился!
— Первый раз тебя вижу, — шагнул ко мне дядя Хорен, — безумно соскучился.
Тут все зарыдали, а я пошел на кухню. Мне хотелось обнять тетушку Сирануш.
Тридцать лет назад Арменак похитил ее из дома старого Беглара. Вот как было дело.
Арменак подъехал к дому Терматеузовых на рыжем скакуне. Там он прислонил скакуна к забору и воскликнул:
— Беглар Фомич! У меня есть дело к тебе! Был звонкий июньский полдень. Беглар Фомич вышел на крыльцо и гневно спросил:
— Не собираешься ли ты похитить мою единственную дочь?
— Я не против, — согласился дядя.
— Кто ее тебе рекомендовал?
— Саркис рекомендовал.
— И ты решил ее украсть? Дядя кивнул.
— Твердо решил?
— Твердо.
Старик хлопнул в ладоши. Немедленно появилась Сирануш Бегларовна Терматеузова. Она подняла лицо, и в мире сразу же утвердилось ненастье ее темных глаз. Неудержимо хлынул ливень ее волос. Побежденное солнце отступило в заросли ежевики.
— Желаю вам счастья, — произнес Беглар, — не задерживайтесь. Погоню вышлю минут через сорок.
Мои сыновья как раз вернутся из бани. Думаю, они захотят тебя убить.
— Естественно, — кивнул Арменак. Он шагнул к забору. Но тут выяснилось, что скакун околел.
— Ничего, — сказал Беглар Фомич, — я дам тебе мой велосипед.
Арменак посадил заплаканную Сирануш на раму дорожного велосипеда. Затем сказал, обращаясь к Беглару:
— Хотелось бы, отец, чтобы погоня выглядела нормально. Пусть наденут чистые рубахи. Знаю я твоих сыновей. Не пришлось бы краснеть за этих ребят.
— Езжай и не беспокойся, — заверил старик, — погоню я организую.
— Мы ждем их в шашлычной на горе. Арменак и Сирануш растворились в облаке пыли. Через полчаса они сидели в шашлычной.
Еще через полчаса распахнулись двери и ворвались братья Терматеузовы. Они были в темных костюмах и чистых сорочках. Косматые папахи дымились на их беспутных головах. От бешеных криков на стенах возникали подпалины.
— О, шакал! — крикнул старший, Арам. — Ты похитил нашу единственную сестру! Ты умрешь! Эй, кто там поближе, убейте его!
— Пгоклятье, — грассируя сказал младший, Леван, — извините меня. Я оставил наше гужье в багажнике такси.
— Хорошо, что я записал номер машины, — успокоил средний, Гиго.
— Но мы любим друг друга! — воскликнула Сирануш.
— Вот как? — удивился Арам. — Это меняет дело.
— Тем более что ружье мы потеряли, — добавил Гиго.
— Можно и пгидушить, — сказал Леван.
— Лучше выпьем, — миролюбиво предложил Арменак…
С тех пор они не разлучались…
Я обнял тетушку и спросил:
— Как здоровье?
— Хвораю, — ответила тетушка Сирануш. — Надо бы в поликлинику заглянуть.
— Ты загляни в собственный паспорт, — отозвался грубиян Арменак. И добавил: — Там все написано…
Между тем гости уселись за стол. В центре мерцало хоккейное поле студня. Алою розой цвела ветчина. Замысловатый узор винегрета опровергал геометрическую простоту сыров и масел. Напластования колбас внушали мысль об их зловещей предыстории. Доспехи селедок тускло отражали лучи немецких бра.
Дядя Хорен поднял бокал. Все затихли.
— Я рад, что мы вместе, — сказал он, — это прекрасно! Армянам давно уже пора сплотиться. Конечно, все народы равны. И белые, и желтые, и краснокожие… И эти… Как их? Ну? Помесь белого с негром?
— Мулы, мулы, — подсказал грамотей Ашот.
— Да, и мулы, — продолжал Хорен, — и мулы. И все-таки армяне — особый народ! Если мы сплотимся, все будут уважать нас, даже грузины. Так выпьем же за нашу родину! За наши горы!..
Дядя Хорен прожил трудную жизнь. До войны он где-то заведовал снабжением. Потом обнаружилась растрата — миллион.
Суд продолжался месяц.
— Вы приговорены, — торжественно огласил судья, — к исключительной мере наказания — расстрелу!
— Вай! — закричал дядя Хорен и упал на пол.
— Извините, — улыбнулся судья, — я пошутил. Десять суток условно…
Старея, дядя Хорен любил рассказывать, как он пострадал в тяжелые годы ежовщины…
За столом было шумно. Винные пятна уподобляли скатерть географической карте. Оползни тарелок грозили катастрофой. В дрожащих руинах студня белели окурки.
Дядя Ашот поднял бокал и воскликнул:
— Выпьем за нашего отца! Помните, какой это был мудрый человек?! Помните, как он бил нас вожжами?!
Вдруг дядя Арменак хлопнул себя по животу. Затем он лягнул ногой полированный сервант. Начались танцы!
Дядя Хорен повернулся ко мне и сказал:
— Мало водки. Ты самый юный. Иди в гастроном.
— А далеко? — спрашиваю.
— Туда — два квартала и обратно — примерно столько же.
Я вышел на улицу, оставляя за спиной раскаты хорового пения и танцевальный гул. Ощущение было такое, словно двести человек разом примеряют галоши…
Через пятнадцать минут я вернулся. К дядиному жилищу съезжались пожарные машины. На балконах стояли любопытные.
Из окон четвертого этажа шел дым, растворяясь в голубом пространстве неба.
Распахнулась парадная дверь. Милиционеры вывели под руки дядю Арменака.
Заметив меня, дядя оживился.
— Армянам давно пора сплотиться! — воскликнул дядя.
И шагнул в мою сторону.
Но милиционеры крепко держали его. Они вели моего дядю к автомобилю с решетками на окнах. Дверца захлопнулась. Машина скрылась за поворотом…
Тетушка Сирануш рассказала мне, что произошло. Оказывается, дядя предложил развести костер и зажарить шашлык.
— Ты изгадишь паркет, — остановила его Сирануш.
— У меня есть в портфеле немного кровельного железа, — сказал дядя Хорен.
— Неси его сюда, — приказал мой дядя, оглядывая финский гарнитур…
Когда-то мы жили в горах. Они бродили табунами вдоль южных границ России. Мы приучили их к неволе, к ярму. Мы не разлюбили их. Но эта любовь осталась только в песнях.
Когда-то мы были чернее. Целыми днями валялись мы на берегу Севана. А завидев красивую девушку, писали щепкой на животе слова любви.
Когда-то мы скакали верхом. А сейчас плещемся в троллейбусных заводях. И спим на ходу.
Когда-то мы спускались в погреб. А сейчас бежим в гастроном.
Мы предпочли горам — крутые склоны новостроек.
Мы обижаем жен и разводим костры на паркете.
НО КОГДА-ТО МЫ ЖИЛИ В ГОРАХ!


Ованес АЗНАУРЯН. ЛЮБОВНИКИ. Рассказ.

19.06.2018 at 14:45
Я живу на самой прекрасной улице на свете (Теряна), в самом солнечном и поэтичном городе на земле (Ереване), и у меня самые лучшие соседи (Марк Григорян, Малхаз, Артем Ерканян и многие другие)!
Сегодня я познакомилась с соседом…Мы 20 лет живем рядом, наши балконы разделяют какие-то 2-2.5 метра, знаем друг друга только в лицо, и будучи не очень любопытными людьми, не знаем друг о друге ровным счетом ничего.
А сосед мой оказался талантливым писателем, причем довольно-таки известным как в Армении, так и в России.
И начала я знакомство с очень красивого рассказа — «Любовники». Читайте и не будьте безразличными НИКОГДА!
Я знал, что она охотилась за мной.
Роман Шубин

 

Когда Рита и я стали любовниками, Рита сказала:
— Ну и что? Мы же никому ничего плохого не делаем…
И я тогда согласился. И тогда как раз наступил ноябрь. И когда наступил ноябрь, началась настоящая осень и пошли дожди. Дождь моросил почти круглосуточно, пахло мокрыми листьями и почему-то эклерами. Люди жили, ели эклеры и смотрели, как умирает осень. В декабре было точно так же, но запах эклеров почему-то куда-то исчез, появились совсем другие запахи, а потом и наступил Новый год. Ничего особенного. Просто встретили Полночь, Лола, Давид, Артур и я. Посидели еще немного и где-то через полчаса пошли спать. Не доев «оливье», не допив шампанское, не досмотрев обязательный новогодний концерт по телевизору. Просто заснули. И у нас с Лолой секса не было. Хотя и вроде намечался. А вообще-то очень давно не было секса у нас с Лолой.
Вычитал пару дней назад шутку «Первые десять лет мужчина с женщиной — супруги, следующие десять — брат с сестрой, а потом — две сестры». Улыбнулся: с Лолой мы женаты уже пятнадцать лет.
В новогоднюю ночь снег так и не пошел, как все предполагали и ждали. Был только дождь с туманом, было тепло, и казалось, что осень снова возвращается, и так никогда и не умрет. Но осень все же умерла — ей уже некуда было деться, хоть снег так и не пошел. Просто однажды мы поняли, что осени нет, и это было где-то в середине зимы. Надо же было такому случиться, что зима 2010 года окажется бесснежной, думал я. Все время туман, дожди. У взрослых и, особенно, у детей было чувство, что их обманули со снегом, но уже ничего невозможно было поделать. Старики говорили, что раньше, очень давно бесснежные зимы не были редкостью. Видимо, на самом деле все возвращается на круги. И в природе, и в человеческой жизни наблюдается цикличность, подумал я, возвращаясь домой, и понадеялся в душе, что все-таки жизнь — это не просто заколдованный круг, из которого нет выхода, а спираль. Очень понадеялся.
Я возвращался домой. Я думал о том, что очень хочется поесть, и еще о старости. Мне было тридцать пять лет, и я вдруг подумал о старости, вернее, о том, что молодость прошла… В воздухе пахло мандаринами, как напоминание о новогодних праздниках, и еще сигаретным дымом. Сигаретный дым пропитал все: одежду, тело, душу, мысли. Пачка уходила за пачкой уже автоматически, и лишь слышно было иногда, как кто-то очень тихо взывает о помощи, выстукивая отчаянное SOS, и это было сердце™ Но бросать курить не хотел, хоть и понимал, что это — медленная смерть. А может, я хотел умереть? Может, потому Лола мне и сказала, что я никого не люблю и не любил никогда в своей жизни. Что я эгоист. И заплакала. Она вообще в последнее время много плакала. И я чувствовал себя виноватым. Лола очень хорошо могла делать так, чтоб я чувствовал себя все время виноватым…
Я возвращался домой. Куртка, шарф, на плече — ноутбук. В одном кармане мобильник, в другом — сигареты, два конских каштана, ключи с брелком в виде обезьянки.
Моросил дождь. Так бывает: ни о чем конкретном не думал. Голова была легка, в сердце не колотило, и даже не хотелось закуривать. Хотелось, чтоб пошел снег. Хотелось запаха снега, а не этого вечного запаха осени, перемешанного с вечным запахом весны. И еще хотелось кушать, но я знал, что аппетит я себе всегда сумею испортить чашкой кофе и сигаретами. Сразу же подумал о фильме «Кофе и сигареты» Джармуша, потом подумал, что надо просмотреть фильмы в папке «Новое» (фильмы, скачанные недавно из Интернета и еще не просмотренные). Но на это, видимо, не будет времени ни сегодня, ни завтра. Я работал системным администратором в большой компании интернет-связи.
Теперь я возвращался домой, и, конечно, опять было чувство вины. Ибо я два дня провел с любовницей — слово-то какое плохое! — моей любовью, с Ритой, которую действительно любил. Я сказал Лоле, что уезжаю на два дня к своему другупоэту (тот преподавал в провинциальном городке Верно, где был маленький университет), а сам поехал в курортный поселок Дорми. Поехал на рейсовом автобусе, чтобы провести два неполных дня с Ритой.
Когда Рита появилась в моей жизни, я понял, что взошло солнце. Когда Рита появилась в моей жизни, все зацвело, задышало™
Был рюкзак с ноутбуком за плечом, куртка, длинный белый шарф. Когда автобус, запыхтев, остановился, я, закуривая, вступил на мокрый асфальт и удивился чистоте здешнего воздуха. Курортный поселок был высоко в горах и теперь утопал в тумане. Я обогнул угол улицы и оказался на площади, круглой как пузырь, где был памятник какому-то полководцу. Было еще утро. В воздухе пахло моросящим дождем и свежеиспеченным хлебом. И то и другое возбуждало аппетит. На противоположной стороне площади виднелась еле заметная от тумана вывеска: «Бистро». Я перешел площадь по диагонали и вошел в бистро.
— Чашка кофе, сигареты «Винстон», булочка с вишневой начинкой.
Рюкзак с ноутбуком, куртку, длинный белый шарф положил на стул рядом.
— Вы, кажется, не местный? Могу я чем-нибудь вам помочь?
— Вы правы, я буквально пятнадцать минут назад появился в вашем городе. И помощь, признаюсь, мне не помешает.
— Что я могу для вас сделать? Вы надолго к нам?
— Это пока неизвестно. Однако я бы хотел снять квартиру, а не номер в гостинице. Сами знаете, цены нынче высокие.
— Я достану вам парочку адресов, посмотрите, какой подойдет.
— Очень хорошо. Вы очень добры. И кофе у вас очень вкусный.
— Да не за что! А что вы будете делать в нашем городе? Зачем вы вообще приехали?
— Простите, а вы не работаете, случайно, в секретных службах?
— Нет… Простите, что был навязчив.
—Не обижайтесь. Понимаете, трудно ответить на вопрос, почему я приехал в ваш город. Наверное, потому, что в вашем городе я еще не был.
— Неужели вы бывали во всех других городах мира?— на лице официанта отобразилось восхищение.
— Почти, — ответил я с улыбкой, но это было вранье. — А у вас в городе всегда такие туманы?
— Нет. Только в этом году что-то много туманов, дождей, а снега пока еще не было. И туристов совсем мало.
— Думаете, глобальное потепление?
— Хрен его знает, — честно ответил официант.
В бистро зашли молодая девушка и парень, и официант, извинившись, подошел к новым посетителям. Наверное, официант этот был ко всем посетителям столь же предупредителен.
Девушка и парень были грустны; кажется, девушка недавно плакала. Они явно хотели, чтоб их оставили в покое, однако официант все вертелся вокруг их столика и, кажется, надоедал с вопросами. Надо было его позвать, а то из-за него девушка и парень окончательно могут поссориться, — подумал я.
— Вы не подскажете, какое сегодня число?
—Простите?
— Какое сегодня число?
— Вы не знаете, какое сегодня число?
— Нет. Вас это очень удивляет?
— Признаюсь, да. Сегодня суббота, пятнадцатое число.
— Большое спасибо.
— И это все?
— Да, все замечательно.
— Что замечательно?
— Что сегодня такой день: суббота, пятнадцатое число. Разве это не прекрасно?
— Не знаю. — Официант был явно озадачен.
—Вот вам деньги за кофе и булочку. Я зайду к вам через час. Вы не забудете, что обещали мне дать два адреса, где сдают в аренду квартиры?
— Конечно, нет!
— Вот и отлично. И оставьте этих молодых в покое; им хочется побыть вдвоем.
— Слушаюсь!
Туман по-прежнему разгуливал по улочкам курортного поселка, и в воздухе было очень тихо. Голоса птиц. Влажность. Сигаретный дым.
Я погулял по поселку и опять вернулся в бистро.
— Признаться, не очень повезло, — сказал официант.
— Совсем нет квартир?
— Все занято. А я еще жаловался, что туристов в этом году мало.
— Очень плохо.
— Но есть один домик. Не знаю, подойдет он вам или нет?
— Какой домик?
—Если проехать по этой дороге в гору километров пять, вы найдете почти у вершины горы двухэтажный домик. Он построен для Дома отдыха, который находится чуть ниже. Теперь он пустует. Менеджер Дома отдыха сказала, что возьмет недорого. Вас это устроит?
— Вполне!
И официант назвал цену. И сообщил номер телефона менеджера Дома отдыха. Менеджера звали Лена.
Расстояние в пять километров прошел за час с лишним. Недавно асфальтированная дорога все время поднималась вверх, поворот за поворотом. Дышалось с трудом (все же надо бросать курить!); остаток пути прошел с менеджером, которую звали Лена; она оказалась очень худой женщиной под пятьдесят, которая без конца курила дешевые сигареты.
Домик был зеленый с белой крышей, белыми окнами, белой дверью. Лена показывала: «Холодная, горячая вода, газовая плита; туалет-ванная отдельно.» Менеджер Лена ушла, объяснив напоследок, как включить отопление.
Я рухнул в кресло в холле, на первом этаже, конечно же, закурил, достал свой старый и очень родной мобильник (дедушка по нынешним временам) — «SIEMENS ME4» — и написал короткое эсэмэс:
«Домик на горе. Пять километров от центра. Найдешь. Тут всего одна дорога на гору».
И Рита приехала. На своем «ниссане». У Риты был белый «ниссан», и я к этой мысли никак и никогда не мог привыкнуть. У меня у самого машины нет, потому что я не хочу иметь машину. В ней просто нет необходимости, да и слишком много нервов и денег отнимает она. И я часто с сожалением смотрю на своих приятелей, которые, кажется, продали себя в рабство машине (где достать по дешевке зимние покрышки, как припарковаться, когда свозить машину в сервис, ибо что-то где-то в ней стучит). Они мне, по меньшей мере, смешны, и я постепенно убеждаюсь в мысли, что смыслом жизни моих приятелей является машина. Ведь о машине они заботятся больше, чем о своих собственных детях.
Когда Рита приехала, пошел дождь. И мы весь день остались дома. Только к ночи небо очистилось, и мы вышли погулять вокруг дома и посмотреть на звездное небо. Оно было удивительное здесь, и Рита призналась, что никогда раньше не видела такого неба. И поблагодарила меня за эти звезды. Мы гуляли круг за кругом вокруг дома и смотрели на звезды.
Когда Рита приехала, мы занялись любовью, потом решили выпить кофе, а потом подумать об обеде. Я сидел на табурете в кухне у стола и смотрел, как Рита готовит кофе.
— Ты выглядишь как-то неважно, ты знаешь это?
— Нет. Не знаю. И как я выгляжу?
— Устало.
— Пройдет. На работе много дел.
— Ты думаешь дело в этом?
— А ты?
— Я думаю, дело во мне. Тебя утомляет и истощает двойная жизнь, которую ты ведешь.
— Что ты имеешь в виду?
— У тебя любовница, забыл? И ты ведешь двойную жизнь. Это тебя и истощает.
— Просто на работе много дел, Рита.
Рита посмотрела на меня.
— Прогони меня, когда почувствуешь, что больше не можешь вынести. Вынести меня.
— Ты говоришь глупости.
— Обещаешь, что прогонишь меня, когда я тебе надоем?
— Спасибо. А теперь давай пить кофе, и я потом измерю тебе давление.
—Может, все же наоборот?
— Не учи меня, — рассмеялась она.
Давление мое оказалось на удивление в норме, и мы решили заказать на обед (или на ужин?) жареных цыплят. Я позвонил Лене, и она сказала, что нам не надо спускаться в столовую Дома отдыха, что все принесут к нам наверх, и тогда я и попросил жареных цыплят.
— Только вино вам лучше купить из магазина, а то у нас очень дорого, — сказала Лена.
— Спасибо большое за совет. Пускай рассыльный, который принесет нам цыплят, купит две бутылки вина и сигареты «Винстон», я дам ему денег.
— Хорошо. Все будет сделано.
Вечером, когда дождь перестал, мы вышли погулять и смотреть на звезды. Тогда Рита и сказала, что никогда в жизни не видела такого звездного неба.
Ночью мы опять занимались любовью, потом еще занимались любовью, и заснули под утро. Но я, как обычно, встал в восемь тридцать. Я вышел на веранду пить кофе. Тяжелые тучи с утра нависли над долиной и теперь сплошной темно-серой массой двигались на северо-восток и упирались в гору, цепляясь за вершину и обволакивая ее. Потом задул ветер, и неожиданно заморосил дождь. Было холодно, и слышны были голоса птиц из леса, что был позади дома. А вообще было очень тихо, непривычно тихо; лишь иногда доносился далекий гул какой-то машины, едущей, вероятно, из Теофиля к Озеру (или обратно). Но этот гул очень быстро исчезал, и воцарялась прежняя тишина. Дом был двухэтажный. Деревянная лестница, вела из первого этажа, где были спальня, кухня и столовая, на второй этаж, где были еще две спальни. Ступени лестницы скрипели, когда поднимались по ним, и это придавало особую романтичность и какой-то особый уют. Домик этот был на вершине холма, обросшего лесом, и из окон его открывается вид на долину внизу, гору вдали, о которую упирались теперь тучи.
Дождь перестал так же неожиданно, как и начался, и из-за оборванных ветром туч выглянуло солнце, и улыбнулось. Другое солнце вышло из дома на порог и, щуря глаза от яркого света, посмотрело на чашку кофе, сигареты и пепельницу, улыбнулось и сказало:
—Привет! Как ты спал?
И я почувствовал себя очень счастливым.
У Риты были черные волосы, чуть высветленные с макушки, миндалевидные карие глаза и овальное лицо с дерзкими ямочками на щеках. Глаза ее искрились, хоть и видно было, что часто в них может быть грусть. Она была среднего роста, отлично сложена. На ней были длинный свитер, колготки и спортивные туфли. Движения ее были медленны, не суетливы, но уверенны. Она говорила быстро, но и понятно было, что над каждым словом она думает, каждое слово продумывает, а не просто тараторит, что придет в голову. Она была из тех девушек, которые нравятся мужчинам. Да, подумал я. Вокруг нее всегда были и будут мужчины. И тем не менее она всегда будет одинока. во всяком случае она всегда будет себя чувствовать одинокой. Господи! И чего таким женщинам не хватает? Но, видимо, всегда оказывается некто или нечто, что портит им жизнь, и они от этого бывают грустны. А иногда бывает так, как обычно складывается жизнь. Как известно, не очень весело. Ведь у многих складывается невесело. Я никогда не спрашивал, но наверняка у нее есть история или истории. У всех людей ведь есть истории. И каждый человек — это собрание историй, случаев. Каждый человек — это книга, которая пишется на протяжении всей жизни. И к концу жизни получается — полное собрание сочинений, историй. И вот с этой Книгой человек предстает перед Богом. Иногда эту Книгу пишет человек, иногда Книга эта пишется сама по себе. Глава за главой. Страница за страницей. У Бога, наверное, удивительная библиотека. Вот бы устроиться после смерти работать библиотекарем в этой библиотеке!
— Я сейчас налью себе кофе и вернусь к тебе.
— Хорошо.
Каждый раз, когда я смотрел на Риту, какой-то ком подкатывал к горлу. Я подумал об этом и потом попытался выяснить, отчего это происходит. Но так и не нашел ответа. Рита снова появилась на веранде с большой чашкой кофе и села мне на колени.
— Ты любишь кофе больше, чем меня?
— Скажем так: я вас люблю по-разному, — улыбнулся я.
— А разве можно любить по-разному?
— По-моему, только так и можно любить.
— Но тогда сердце становится общежитием каким-то.
— Я бы сказал, что сердце — большой бордель. Кого только там не бывает.
— Ты это специально так говоришь?
— А что такое?
— Ты же знаешь, что я бешусь, когда ты так говоришь.
— Ладно, не бесись. Я тебе вот что скажу: я люблю тебя больше, чем кофе.
— Вот с… ты сын! Я должна быть благодарна и счастлива от этого?
— Конечно, — рассмеялся я и поцеловал ее.
Днем к нам в гости пришла менеджер Лена. Почему-то стала о чем-то расспрашивать. Мы, смеясь, рассказали, что мы любовники, и предложили ей кофе. Менеджер Лена согласилась, и, когда мы пили кофе, она вдруг начала рассказывать свою историю:
— Мы не были знакомы. Просто каждое утро в течение нескольких лет видели друг друга на остановке, потом вместе садились в один и тот же троллейбус, доезжали до конечной остановки, в институт. Мы не здоровались, не общались, не разговаривали. Однажды зимой я простудила легкие. Месяц лежала. Выздоровела и снова в институт. Дошла до остановки. Он был там, как всегда. На его лице была тревога, а сам он был похудевший.
«Болела?» — спросил он меня.
«Да.»
И больше ничего.
Прошли годы. У меня замечательный муж, две дочки. Одна в Париже, другая здесь, обе учатся, у нас дружная семья. Недавно к нам приезжали гости из Америки. Как это у нас принято, повезли гостей на экскурсию к языческому храму Солнца, единственному, который остался у нас в стране после христианизации. Показали храм, выходим. И вдруг необъяснимое чувство охватывает меня. Необъяснимое, но знакомое. Ком в горле, сердце стучит все быстрее и быстрее. Спускаемся по лестницам. И вдруг вижу: по лестницам поднимается он, мой знакомый с остановки. Мы поравнялись.
«Муж?» — спросил он.
«Да», — ответила я.
И опять все. Это был наш второй и последний разговор. Кто знает, может, опять вот так встретимся когда-нибудь. Я узнала, что он стал крупным писателем…
Когда Лена ушла, Рита сказала:
— Знаешь, о чем я подумала?
— О чем?
— Что было бы, если бы мы так и не познакомились тогда, в тот день?..
— Я тоже об этом подумал только что™ Страшно, правда?
— Да, страшно™
Теперь мне казалось, что Рита всегда была. Что я ее знаю тысячу лет. А между тем — это случилось всего лишь в ноябре. Тогда Рита и сказала:
— Ну и что? Ведь мы никому ничего плохого не делаем™
Рита просто ворвалась в мою жизнь и пока еще оставалась там. И потом она часто в шутку или всерьез говорила, что давно «присмотрела» меня, что она «охотница» по своей натуре и она охотилась за мной.
— И я тебя заполучила!
—И натворила черт знает что!— пробормотал я, но все равно: с Ритой я чувствовал себя очень счастливым. Наверное, почему-то так бывает, что когда в твоей жизни появляются такие девушки, как Рита, ты и чувствуешь, что живешь. Живешь по-настоящему. Но они, такие, как Рита, вытворяют с твоим сердцем, что хотят, и оставляют след; таких, как Рита, ты потом помнишь всю жизнь. И я сказал:
— Заполучить меня было не так уж и трудно, не так ли? Я был уставший, разбитый, потерянный™ Я сразу же сдался™
— Пускай будет так, — улыбнулась Рита, — если тебя не смущает тот факт, что обычно мужчина охотится за женщиной. Ведь охотник именно мужчина. Так было испокон веков.
Теперь рассмеялся я:
—Времена изменились, моя любовь! Дикие охотники канули в Лету, уступив место амазонкам. Кстати, ты знаешь, что в истории, как и в моде, наблюдается некая цикличность. Вот мы и возвращаемся, наверное, к матриархату.
— Ведь вам, мужчинам, так удобнее, не так ли?
— Да, конечно™
Рита и я поднялись наверх, в спальню и, не раздеваясь, легли. Я закурил и обнял ее, и она уткнулась мне в плечо.
— Знаешь, какое мое настоящее первое литературное впечатление?— спросила она. — Это рассказ Мопассана.
— Странно, — сказал я. — Мопассан был твоим первым автором?
— Да нет, послушай. Ты не понял, почему литературное. Я прочла его один рассказ — он был последний в томике, — но последние две страницы были вырваны. Я была маленькой девочкой, и жили мы тогда в деревне. Книги я брала из местной деревенской библиотеки. Так вот. Последние две страницы были вырваны, и я не могла знать, чем закончилась история. Рассказ господина Мопассана мне очень понравился. И я не находила себе места. Мне очень хотелось узнать финал. А узнать не было возможности (во всяком случае, до тех пор, пока не закончатся летние месяцы каникул, и я приеду в город к родителям). И как ты думаешь, что я сделала?
— Не представляю, — сказал я, улыбнувшись.
—Все очень просто. Я сама закончила рассказ Мопассана. Так, как мне представлялось, закончил бы он.
— Умница моя!
— Да нет, дорогой. Все не так уж и просто. На следующий день я стала сомневаться, что великий Ги закончил бы рассказ именно таким образом. И я написала второй вариант. Потом через день — третий и так далее. Всего у меня получилось шесть вариантов. Но ни в одном я не могла быть уверенна. Мне все казалось, что Ги де Мопассан закончил рассказ по-иному.
— Хорошая история, — сказал я.
— Дорогой. Это еще не конец.
— ?
— Когда каникулы закончились, я вернулась в город, к родителям. Первое, что я сделала, пошла в городскую библиотеку и взяла томик рассказов Мопассана. Я не смогла дотерпеть до дому. Выйдя из библиотеки, я села на скамейку в парке (помнишь парк перед библиотекой?) и набросилась на последние две страницы. Я прочла и ничего не поняла. Я не верила своим глазам. Я перечитала еще раз эти две страницы и, прибежав домой, перечитала весь рассказ целиком. И я подумала (о, ты не представляешь, как напугала меня моя собственная мысль). Только не смейся!
— Не буду.
— Обещай, во всяком случае, что долго не будешь смеяться.
— Обещаю, родная. Так что же ты подумала?
— Короче говоря, мопассановская концовка мне не понравилась. Она мне показалась фальшивой. И я подумала, что мои варианты были намного лучше!
— Я обожаю тебя, — расхохотался я.
—Ну, не смейся! Я до сих пор этого стыжусь. Мне совестно от моей гордыни. Это грех. Но честное слово, мне мои шесть концовок показались лучше, чем у мэтра.
— А знаешь? Ничего плохого в этом нет. Помнишь, как говорил Чехов? Самое трудное — это начало и конец. Вот, наверное, Ги и оплошал с концовкой. А может, ему надоел рассказ, и он поскорее покончил с ним.
— Может быть. Ты прочтешь этот рассказ Мопассана?
— Нет.
— Почему?
— Не хочу.
— А ты когда-нибудь хотел стать писателем?
— Нет…
— Почему?
— Не хочу…
А потом пошел снег! Мы с Ритой знали, что в Теофиле снега нет, что он пошел только здесь, в Дорми, и порадовались тому, что приехали сюда.
— Одновременно хочется выйти погулять под снегом и остаться дома, смотреть из окна, как идет снег, — сказала Рита. — Что мы решим?
— Лучше остаться дома, — ответил я. — Ведь нам уже через три часа собираться обратно в Теофиль.
— А ты бы не мог не напоминать мне об этом каждую секунду?
— Ты о чем?
— Просто я хочу быть с тобой. И не хочу думать о том, что снова придется расстаться.
—Прости, больше не буду напоминать. А давай часто будем приезжать сюда. Согласна?
—Конечно, согласна, дорогой. Когда ты скажешь, когда прикажешь, когда намекнешь. Я приеду, прилечу, примчусь.
— Не говори так.
— Тебе не по себе? Почему ты так боишься моей любви?
— Почему ты решила, что я боюсь?— удивился я.
— Я это чувствую.
—Наверное, потому что я знаю, что не смогу удержать эту любовь. Наверное, это инстинкт самосохранения.
— Знаешь, что я скажу?— рассердилась Рита.
— Что?
— Иди ты в задницу со своими инстинктами! Когда же ты наконец-то научишься жить по-настоящему?! Ведь я делаю все для этого. Я отдала тебе всю себя! Посмотри: ни у кого нет такой любовницы, как у тебя. И ты меня трахаешь. Неужели ты не гордишься этим? Почему ты мучаешь себя глупыми сомнениями? Почему ты не живешь? Почему ты боишься жить?
— Почему ты сердишься?
— Иди в задницу!
Я рассмеялся:
— Как прикажешь, — и обнял Риту.
Когда начало темнеть, мы собрали вещи и, попрощавшись с менеджером Леной, поехали в Теофиль. Я — в машине Риты. Почти всю дорогу мы молчали. Было грустно думать, что через какие-нибудь полчаса мы расстанемся и каждый заживет своей жизнью. И будет опять неизвестно, когда снова удастся встретиться. Мы как бы были вместе и не вместе. О нас никто не знал. И после каждого раза, каждой встречи казалось, что это было не с нами, что это был сон. Мой сон назывался Рита. Рита высадила меня на площади Франции и уехала. Я теперь возвращался домой. Я часто думал: почему мужчины возвращаются домой? И не находил ответа. Только догадки. Тем более что бывает, что мужчина не возвращается. И тогда все рушится, все идет коту под хвост. Может, из боязни все разрушить мужчина и возвращается домой? Не знаю.
Заморосил опять дождик. И опять запахло мандаринами. И я поднял воротник пальто. Я позвонил в дверь и посмотрел на часы: двадцать один тридцать.
— Привет, вот и я.
— Привет. Ты как раз к ужину. Раздевайся, помой руки. Давид и Артур приготовили сюрприз тебе.

(СУД НАД БОГОМ) ПОЛ ЯНГ «ХИЖИНА». ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ. #Bookinist

13.06.2018 at 17:13

— Ты сам будешь судьей!

— Как? Я? Нет, я не могу, — Он помолчал. — У меня нет таких способностей.

— О, это совсем не так, — последовал быстрый ответ, в котором на сей раз слышался сарказм. — Ты уже показал себя в высшей степени способным даже за то короткое время, что мы провели вместе. Кроме того, за свою жизнь ты очень много судил. Ты судил поступки и даже мотивы, движущие другими людьми, как будто действительно знал, что ими движет. Ты судил цвет кожи, язык тела и его запах. Ты судил историю и взаимоотношения людей. Ты судил даже ценность человеческой жизни согласно своей собственной концепции прекрасного. По всем статьям, ты весьма опытен в подобного рода деятельности.

Мак чувствовал, как лицо его заливает краска стыда. Он вынужден был признать, что действительно в свое время судил немало. Но разве этим он сколько-нибудь отличался от других? Кто не составил бы суждения о других по тому, как они влияют на нас? И этот эгоцентричный взгляд на мир так у него и остался… Он поднял глаза и увидел, что она всматривается в него.

— Скажи мне, — попросила она, — если сможешь, на основании каких критериев ты выносишь свои суждения?

Мак попытался выдержать ее взгляд, но понял, что, когда она смотрит прямо в глаза, мысли у него расползаются и сохранять последовательное и ясное мышление он не в силах. Пришлось уставиться в темный угол пещеры, чтобы прийти в себя.

— Ничего такого, что имело бы смысл в данный момент, — наконец выдавил он. — Должен признать, что, когда я выносил свои суждения, я считал, что они вполне справедливы, но сейчас…

— Разумеется, считал. — Она произнесла это так, словно сообщала что-то обыденное, ни па секунду не заостряя внимания на его смущении. — Если ты судишь, требуется, чтобы ты ощущал свое превосходство над подсудимым. Что ж, сегодня тебе будет предоставлена возможность продемонстрировать свои способности в этом деле. Приступай, — произнесла она, похлопывая по спинке стула. — Я хочу, чтобы ты сел сюда. Прямо сейчас.

Мак неуверенно двинулся к ее стулу. С каждым шагом он как будто становился меньше… Или это она вместе со стулом делалась больше? Он так и не понял. Уселся на стул, ноги едва доставали до пола; он ощутил себя ребенком за массивным столом для взрослых.

— И о чем я буду судить? — спросил он, оборачиваясь, чтобы увидеть ее.

— Не о чем, — она помолчала и отошла к краю стола, — а кого.

Ощущение дискомфорта усиливалось, и сидеть на этом чрезмерно большом стуле было крайне неудобно. Какое право он имеет судить кого-то? Верно, он до какой-то степени виновен в том, что судил почти каждого, кого знал, и многих, кого не знал вовсе. Мак сознавал, что совершенно точно виновен в эгоцентризме. Все его суждения были поверхностными, основанными на внешних проявлениях и поступках, факты легко истолковывались в соответствии с его душевным состоянием, предвзятостью он подкреплял свое желание возвыситься над другими или ощутить защищенность или сопричастность.

И еще он понимал, что ему становится страшно.

— Твое воображение, — прервала она ход его мыслей, — в данный момент плохой помощник.

«Шутки кончились, Шерлок», — вот все, что он подумал, но вслух слабо прозвучало:

— Я действительно не могу этого сделать.

— Что ты можешь, а чего не можешь, еще предстоит выяснить, — ответила она с улыбкой. — И зовут меня не Шерлок.

Мак был рад, что темнота помогла скрыть смущение. Последовавшее затем молчание, кажется, длилось гораздо дольше тех нескольких секунд, которые в действительности потребовались ему, чтобы сформулировать и задать вопрос:

— Так кого же я должен судить?

— Бога, — он выдержала паузу, — и человеческую расу. — Она сказала таким тоном, будто эти слова ничего особенно не значили. Они просто слетели с языка, словно подобное она предлагала всем и каждому чуть ли не каждый день.

Мак был потрясен.

— Ты, наверное, меня разыгрываешь! — воскликнул он.

— А почему нет? Наверняка в мире много людей, которые, как ты полагаешь, заслуживают суда. По меньшей мере должно существовать несколько человек, виновных в причинении боли и страданий. Как насчет толстосумов, которые обирают бедняков? Как насчет тех, кто отправляет детей воевать? А мужья, которые бьют своих жен, а, Макензи? Или отцы, истязающие сыновей только для того, чтобы утишить собственную боль? Разве они не заслуживают суда?

Мак чувствовал, как неутоленный гнев снова поднимается из самых глубин его существа. Он придвинулся к спинке стула, пытаясь удержаться под наплывом образов, но почувствовал лишь, как самообладание покидает его. Мышцы живота окаменели, руки сжались в кулаки, дыхание сделалось мелким и отрывистым.

— А как начет того человека, который охотится за невинными маленькими девочками? Как быть с ним, Макензи? Этот человек виновен? Нужно ли его судить?

— Да! — закричал Мак. — Пусть горит в аду!

— Он виновен в твоей потере?

— Да!

— А его отец, человек, который превратил жизнь сына в кошмар, как быть с ним?

— Да, он тоже виновен!

— Как далеко мы зайдем, Макензи? Ведь это наследие изломанных душ тянется к самому Адаму, как же быть с ним? Да и зачем останавливаться? Как насчет Бога? Бог начал все это. Бог виноват?

Голова Мака шла кругом. Он вовсе не чувствовал себя судьей, скорее, сам был подсудимым.

Женщина была неумолима.

— Разве не на этом месте ты увяз, Макензи? Разве не это питает твою Великую Скорбь? Что Богу нельзя верить? Конечно же, такой отец, как ты, имеет право судить главного Отца!

И снова гнев всколыхнулся в нем, как раздутое пламя. Он хотел возмутиться, но она была права, и не было смысла это отрицать.

Она продолжала:

— Разве ты не жаловался, Макензи, что Господь предал тебя, предал твою Мисси? Что еще до Творения Бог знал, что однажды Мисси погибнет, но все равно создал мир? А затем позволил некой извращенной душе вырвать ее из твоих любящих объятий, когда ты был не в силах этому помешать. Разве Бог не виноват, Макензи?

Мак смотрел в пол, и противоречивые чувства раздирали его душу, Наконец он наставил на нее палец и произнес громче, чем намеревался:

— Да! Бог виноват!

— В таком случае, — произнесла она, — раз ты способен так легко судить Бога, ты, конечно, сможешь судить и весь мир. — Она произнесла это без всяких эмоций. — Ты должен выбрать двух своих детей, которые проведут вечность на новых Небесах Бога и на новой земле, но только двух.

— Что? — взорвался Мак, поворачиваясь к ней недоверчиво.

— И выбрать троих своих детей, которые проведут вечность в аду.

Мак не верил своим ушам, ему снова стало страшно.

— Макензи. — Ее голос сейчас звучал так же чарующе, как тогда, когда он услышал его в первый раз, — я всего лишь прошу тебя сделать то, что, по твоему разумению, делает Бог. Он знает всех, кто когда-либо существовал, и понимает их гораздо глубже и яснее, чем ты когда-нибудь поймешь своих детей. Он любит каждого в соответствии со своим пониманием того, что это его сын либо дочь. Ты считаешь, что он отправит большинство из них на вечные мучения, прочь от себя, лишив своей любви. Разве не так?

— Наверное, так. Я просто никогда не рассматривал этот вопрос с такой стороны. Я только полагал, что Бог каким-то образом может это сделать. Разговоры об аде всегда были просто отвлеченными разговорами, они не касались никого, кого я в действительности… — Мак колебался, понимая: то, что он сейчас скажет, будет звучать гадко, — …тех, кто меня по-настоящему заботит.

— В таком случае ты считаешь, что Богу это просто, а тебе нет? Давай, Макензи. Которых из пяти ты отправишь на вечные мучения? Вот Кейт постоянно с тобой пререкается. Она плохо к тебе относится, много раз говорила то, что тебя задевает. Наверное, она первый кандидат. Как насчет нее? Ты же судья, Макензи, ты должен выбирать.

— Я не хочу быть судьей, — сказал он, поднимаясь со стула.

Этого не могло быть на самом деле. Как можно требовать, чтобы он, Мак, выбирал из своих детей? Как он сможет приговорить Кейт или кого-то другого к вечности в аду только потому, что они согрешили против него. Даже если бы Кейт, Джош, Джон или Тайлер совершили какое-нибудь жуткое преступление, он и тогда не стал бы этого делать. Он не смог бы! Для него главным было не их поведение, а его любовь к ним.

— Я не могу этого сделать, — произнес он тихо.

— Ты должен, — ответила она.

— Я не могу этого сделать, — повторил он громче и с большим жаром.

— Ты должен, — повторила она еще более мягким голосом.

— Я… не стану… этого… делать! — прокричал Мак, и кровь в нем вскипела.

— Ты должен, — прошептала она.

— Я не могу. Не могу. И не стану! — На этот раз из него выплеснулись слова и чувства. Женщина же просто стояла и ждала. Наконец он поднял на нее умоляющий взгляд, — Можно мне пойти вместо них? Если нужно кого-то обречь на вечные муки, почему не меня? — Он упал к ее ногам, плача. — Прошу, пустите меня вместо детей, пожалуйста, я буду счастлив… Прошу вас, умоляю. Пустите меня… Пожалуйста…

— Макензи, Макензи, — прошептала она, и ее слова были как плеск прохладной воды в знойный день. Ее руки нежно коснулись его щек, и она подняла его с колен. Глядя сквозь пелену слез, он видел на ее лице сияющую улыбку. — Теперь ты говоришь как Иисус. Ты правильно судил.

 

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц.

17.05.2018 at 21:16

«Маленький принц» — это кладезь мудрости.  Я собрала для вас несколько вдохновляющих цитат из этого произведения. Они помогут вам задуматься о многих важных вещах в жизни.

«Маленький принц» – легендарное произведение французского писателя Антуана де Сент-Экзюпери. Эта детская сказка для взрослых была впервые опубликована в 1943 году, с тех пор в мире нет человека, который бы не знал ее главного героя – мальчика с золотыми волосами.

Мудрая и «человечная» сказка-притча, в которой просто и проникновенно говорится о самом важном: о дружбе и любви, о долге и верности, о красоте и нетерпимости к злу.
«Все мы родом из детства», – напоминает великий француз и знакомит нас с самым загадочным и трогательным героем мировой литературы.

В аллегорическом повествовании Антуана де Сент-Экзюпери планета – это душа, внутренний мир человека, а дурная трава – его плохие мысли, поступки и привычки. От семян «дурной травы» следует избавляться немедленно, пока она не пустила корни, не стала чертой характера и не разрушила личность. Ведь если планета очень маленькая, а баобабов очень много, они разорвут её на клочки.

«Должна же я стерпеть двух-трёх гусениц, если хочу познакомиться с бабочками»

  • Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.
  • Настоящая любовь начинается там, где ничего не ждут взамен.
  • Любить — это не значит смотреть друг на друга, любить — значит вместе смотреть в одном направлении.
  • Заслышав людские шаги, я всегда убегаю и прячусь. Но твоя походка позовет меня, точно музыка, и я выйду из своего убежища. И потом — смотри! Видишь, вон там, в полях, зреет пшеница? Я не ем хлеба. Колосья мне не нужны. Пшеничные поля ни о чем мне не говорят. И это грустно! Но у тебя золотые волосы. И как чудесно будет, когда ты меня приручишь! Золотая пшеница станет напоминать мне тебя. И я полюблю шелест колосьев на ветру…
  • «Люди забираются в скорые поезда, но они сами не понимают, чего они ищут, — сказал Маленький принц, — поэтому они не знают покоя, бросаются то в одну сторону, а то в другую… И все напрасно… Глаза слепы. Искать надо сердцем».
  • Не смешивай любовь с жаждой завладеть, которая приносит столько мучений. Вопреки общепринятому мнению, любовь не причиняет мук. Мучает инстинкт собственности.
  • Любимый цветок — это в первую очередь отказ от всех остальных цветов.
  • Если ты любишь без надежды на взаимность, молчи о своей любви. В тишине она сделается плодоносной.
  • Разлука научит тебя любить по-настоящему.
  • — Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня!
    — А что для этого надо делать? — спросил Маленький принц.
    — Надо запастись терпением, — ответил Лис. — Сперва сядь вон там, поодаль, на траву. Вот так. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. <…> Но с каждым днем садись немного ближе…

 

  • А где же люди? — вновь заговорил наконец Маленький принц. — В пустыне все-таки одиноко…
    — Среди людей тоже одиноко, — заметила змея.
  • Хоть человеческая жизнь дороже всего на свете, но мы всегда поступаем так, словно в мире существует нечто еще более ценное, чем человеческая жизнь… Но что?
  • Ты живешь в своих поступках, а не в теле. Ты — это твои действия, и нет другого тебя.
  • Себя судить куда труднее, чем других. Если ты сумеешь правильно судить себя, значит, ты поистине мудр.
  • Когда мы осмыслим свою роль на земле, пусть самую скромную и незаметную, тогда лишь мы будем счастливы.
  • Ты ищешь смысла в жизни; но единственный ее смысл в том, чтобы ты наконец сбылся.
  • Горюют всегда об одном — о времени, которое ушло, ничего по себе не оставив, о даром ушедших днях.

 

  • У людей уже не хватает времени, чтобы что-либо узнавать. Они покупают вещи готовыми в магазинах. Но ведь нет таких магазинов, где торговали бы друзьями, и поэтому люди больше не имеют друзей.
  • Мой друг никогда мне ничего не объяснял. Может быть, он думал, что я такой же, как он.
  • Это очень печально, когда забывают друзей. Не у всякого был друг. И я боюсь стать таким, как взрослые, которым ничто не интересно, кроме цифр.
  • Хорошо иметь друга, даже если тебе скоро помирать.
  • Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен. Я для тебя всего только лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но, если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственным в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете…
  • Дружбу я узнаю по отсутствию разочарований, истинную любовь — по невозможности быть обиженным.
  • Таким был прежде мой Лис. Он ничем не отличался от ста тысяч других лисиц. Но я с ним подружился, и теперь он — единственный в целом свете.

 

 

 

Марина Влади «Владимир, или Прерванный полёт».

14.02.2018 at 10:25

«На улице морозит. Мы только что переселились в квартиру, которую нам сдали дипломаты, уехавшие работать в Африку. Район строится, это – целый мини-город на юге Москвы. На пятнадцать еще не законченных, но заселенных домов приходится всего один продуктовый магазин. Обычно я ездила на машине в центр и покупала продукты на валюту. Но у тебя появилась привычка каждое утро забирать у меня машину. Ты получил водительские права по блату, я научила тебя водить, и ты тут же начал ездить и в часы пик, и по самым оживленным улицам. Ты ничего не боишься, но мне страшно с тобой ездить. Итак, сегодня утром я остаюсь без машины, а на улице очень холодно.
Я помыла посуду, оставшуюся с вечера, сделала всякие домашние дела, постирала кое-какие мелочи – несколько свитеров, рубашек, салфетки и скатерти – и намереваюсь теперь приготовить хороший ужин. Мы ждем четверых очень близких друзей, в театре вечером нет спектакля, и я знаю, что ты вернешься пораньше.
У меня возникает мысль заглянуть в продуктовый магазин. Во-первых, мне надо пройтись, а во-вторых, я хочу купить кое-какие продукты – хлеб, сыр, масло, а может, мне повезет, и по счастливой случайности здесь окажутся апельсины, какие-нибудь перемороженные куры или даже батон колбасы с чесноком, которую ты так любишь и которую вдруг выбрасывает на прилавки Главное управление торговли, когда у хозяек не остается ничего, ну буквально ничего, что бы можно было подать к столу.
В норковом пальто на ватине, в сапогах, в шапке, муфте и солнечных очках вид у меня просто марсианский! Я выхожу из дома, захватив несколько сумок. Воздух удивительно чистый и сухой, вдалеке синеет лес. Я с грустью смотрю на огромную пустую площадку, где возвышаются наши дома. Лес здесь выкорчеван гигантскими бульдозерами. Не пощадили ни одного дерева, ни одного кустика, так – быстрее, так – дешевле, и следующие пятнадцать лет люди будут жить в бетонированной пустыне, где несколько рахитичных кустов, постоянно обдираемых мальчишками, не спасут в летнюю жару.
Я иду к магазину, стараясь не попадать в заледеневшую грязь. Я перепрыгиваю с бугорка на бугорок, потом – уже по бетонным плитам – подхожу к толпе закутанных женщин, которые ждут открытия магазина после обеда. Кстати, я рассчитывала подойти попозже – я знаю, что в такое время каждый раз бывает давка, куда я предпочитаю не попадать. Продавщица, должно быть, запаздывает, потому что все небольшое собрание недовольно жужжит. Мой приход ненадолго отвлекает их от разговора, но плохое настроение сильнее, чем любопытство, и все снова принимаются ворчать. И вот дверь магазина открывается. Как взбудораженный курятник, толпа устремляется в дверной проем, переругиваясь и пихаясь. В дверь могут пройти одновременно только два человека. Я жду и вхожу последняя в холодный и сырой торговый зал. Я сразу же определяю по запаху, что сегодня привезли только молочные продукты, масло и – если еще не раскупили – сыр. Этот магазин самообслуживания совсем новый, но полки уже в безобразном состоянии, а у корзин осталось по одной ручке. Редко лежащие продукты завернуты в противную толстую серую бумагу, на которой фиолетовыми чернилами помечена цена. Это – мой первый поход в магазин в новом районе.
Я покупаю кое-что из продуктов и становлюсь в очередь в кассу. У меня пять пакетов разных размеров. Я плачу и собираюсь уже уходить, но тут контролерша на выходе заставляет меня открыть сумку, вынимает оттуда все мои покупки и потрясает каким-то свертком. Какой ужас – у меня оказался лишний кусок сыра на двадцать восемь копеек, который кассирша не пробила! Мне становится жарко и почти дурно, к тому же мне стыдно, потому что все остановились и смотрят на меня. Я робко говорю, что кассирша забыла пробить, что ничего страшного не произошло, я сейчас доплачу…
– Ах вот как, кассирша забыла? Знаем мы эти песенки, вот так и создают дефицит! Если одна украдет (она употребила именно это слово) кусок сыра, другая – кусок масла, что будет с государством?!
Я – как в кошмарном сне. Вокруг кричат, женщины ругаются, я вынимаю из кошелька, все мои советские деньги и бросаю их на прилавок:
– Возьмите, мне не нужны ваши деньги.
Женщин это приводит в бешенство:
– Нашими деньгами так не бросаются! Мы их тяжело зарабатываем – не то что некоторые!…
Я чувствую, что сейчас упаду в обморок, я вся взмокла, мне хочется плакать. Я вынимаю из сумочки франки и в каком-то дурацком порыве, рассчитывая доказать мои искренние намерения, предлагаю им заплатить в валюте. И вот тут меня единодушно выталкивают вон, и я стою в замерзшей грязи под водопадом ругательств, прижимая к груди свертки.
Я подхожу к нашему подъезду, ничем не отличающемуся от других. Ты уже вернулся и встречаешь меня широкой улыбкой. По моим покрасневшим глазам, шапке набекрень и по тому, как я прижимаю к себе маленькие серые свертки, ты сразу понял, что произошло. Ты берешь у меня свертки и, обняв меня за плечи, ведешь домой, утешая как маленькую:
– Ты ходила за покупками? Да, бедненькая моя?.. И все-таки ты должна понять этих женщин. Для тебя это всего лишь неприятная история. Она скоро забудется. А они живут так каждый день. Прости их. Завтра я оставлю тебе машину».

Монологи вагины. Чтиво.

08.02.2018 at 16:28

Публикую открывки из очень смелой и женской книги «Монологи вагины».

Он рассматривал меня почти целый час, как будто изучал карту, наблюдал за луной или глядел мне в глаза — только это была моя вагина. Он был так искренне восторжен, так умиротворен, так погружен в собственные ощущения, что и я, глядя на него, распалилась и потекла. Я начала воспринимать себя его глазами Я почувствовала себя прелестной и восхитительной, как картина великого живописца или водопад

Я спросила: если я буду брить вагину, перестанет ли муж трахаться на стороне. Я спросила, много ли в ее практике было подобных случаев. Она ответила, что своими вопросами я пытаюсь оправдаться. А мне следует смириться, привыкнуть. Она была уверена, что нас с мужем ждет светлое будущее.

Всегда была одержима называнием вещей. Давая чему-либо имя, я могу познакомиться с этим предметом поближе. Называя объект, я приручаю его, и он может стать моим другом.

Этот погибающий мир, если мы его не исправим, убьет нас всех. И не думаю, что я преувеличиваю. Когда вы насилуете, бьете, калечите, уродуете, поджигаете, терроризируете, сводите в могилу, вы разрушаете главную энергию жизни на планете. То, что должно открываться, доверять, впитывать, творить и жить, вы подавляете, оскопляете, уничтожаете.

Пусть медленно, но я осознала, что самое важное — это остановить насилие над женщинами. Надругательство над женщинами убивает в человеке стремление уважать и защищать жизнь.

Он был так искренне восторжен, так умиротворен, так погружен в собственные ощущения, что и я, глядя на него, распалилась и потекла. Я начала воспринимать себя его глазами Я почувствовала себя прелестной и восхитительной, как картина великого живописца или водопад

Почему бы не взять приятный, изысканный красный бархат, завернуть меня в него, положить меня на мягкое хлопковое покрывало, надеть милые, симпатичные розовые или голубые перчатки, опустить мои ноги на меховые подколенники? Согреть гинекологическое зеркальце. Стоило бы позаботиться о моей вагине.

Я воображаю, что у меня между ног шоссе, и я, маленькая девочка, уезжаю по нему в далекую даль.

Есть стон клитора, мягкий, скрытый внутри, стон вагины, насыщенный, гортанный, есть и дуэт вагины и клитора. Есть пред-стон, еле различимый звук, почти что стон, в котором звук циркулирует по кругу; абсолютный стон, звучащий насыщенно и четко; беззвучный аристократический стон; изящный стон, похожий на искусственный, артистический смех; стон Грейс Слик — стон рок-звезды; почти религиозный стон, звучащий как намаз; йодль-стон с вершины горы; стон младенца, похожий на агуканье; лающий собачий стон; стон с южным акцентом; свободный бисексуальный стон воина, глубокий, агрессивный и жесткий; есть стон — пулеметная очередь; дзен-стон; мучительный, вьющийся, страстный стон или стон дивы, спетый высоким оперным голосом; страстный стон, от которого сводит пальцы, и, наконец, стон удивления после троекратного оргазма.

Зачем резиновые перчатки? Зачем светить туда фонариком? Зачем эти фашистские стальные подколенники? Эти мерзкие холодные утиные клювы, которые в тебя засовывают? Да что же это?! Моя вагина в бешенстве от таких посещений. За неделю до визита к врачу она уходит в глухую оборону. Она замыкается в себе и ее уже ничем не выманишь

В ходе одного судебного процесса о ведьмах в 1593 году некий экзекутор (женатый мужчина), вероятно, впервые для себя обнаружил клитор. Он счел его «соском дьявола» и верным доказательством виновности ведьмы. Это был «маленький кусочек плоти, торчащий как сосок, длиной в полдюйма», и тюремщик «обнаружил его с первого взгляда, хотя он был спрятан, так как находился рядом с таким секретным местом, которое видеть непристойно». Но в конце концов, не желая скрывать столь подозрительный объект, он показал его всем присутствующим. Они не видели раньше ничего подобного. Ведьма была осуждена.
«Женская энциклопедия мифов и тайн»

С тех самых пор, как мне снится, будто мне туда вшили дохлое животное, примотали толстыми нитками, из которых плетут сети. Дохлое животное разлагается, дохлое животное смердит. Нет спасения от этой вони.

Моя вагина помогла выпустить в мир гигантского младенца. Она думала, что ей еще не раз предстоят подобные штуки. Но нет. Теперь она хочет путешествовать. Одна, без шумного эскорта. Она хочет читать, узнавать новое, почаще выходить в свет. Она хочет секса. Она обожает секс. Она хочет двигаться вглубь. Она изголодалась по глубине. Она хочет доброты. Она хочет перемен.

И тогда, вслепую, все еще не раскрывая глаз, я дотронулась пальцем до точки, которая неожиданно стала мной. От прикосновения что-то там встрепенулось, задрожало, и мне захотелось задержаться. Трепет и дрожь постепенно переросли в сотрясения, в мощные толчки; пласты задвигались и расслоились. А потом вдруг сотрясения стихли, перешли в линию античного горизонта, залитого светом и тишиной, а она в свою очередь открывалась в совершенно иную плоскость, наполненную музыкой, и цветами, и невинностью, и страстью,

День V» — это особое видение. Мы видим будущее за цивилизацией, где женщины свободны и живут в безопасности.
«День V» — это особый настрой, это утверждение, что жизнь нужно прожить созидая и преуспевая, а не пытаясь выжить и оправиться от страшных зверств

Моя вагина произвела на свет гигантского младенца. Она думала, что потом еще раз повторит этот подвиг. Но нет. Сейчас она хочет путешествовать, желательно не в шумной компании.

Моя вагина — это раковина, круглая, розовая, нежная раковина, она открывается и закрывается, закрывается и открывается.

Это абсолютно нелепое, совершенно несексуальное слово. Если его произнести во время любовной игры: «Милый, поласкай мое влагалище», — все закончится, даже не начавшись.

Прекратите то и дело что-нибудь в меня запихивать. Хватит запихивать и хватит уже, наконец, меня вычищать. Моя вагина и так чистая. Она и так хорошо пахнет. Ну, не как роза. Хватит уже наводить марафет. И если кто-то скажет, что она благоухает розами — не верь. У вагины свой запах. Она пахнет пиписькой. А то завели моду — чистят, и чистят, вспрыскивают, чтоб пахло, как спрей для ванной или как весенний сад. От душ-спрейев голова идет кругом: цветочный, ягодный, дождевой. Не хочу я чтобы моя

Кому нужна однозарядная винтовка, если у вас в распоряжении пулемет?

Моя вагина – морская раковина, тюльпан, и судьба.

Она изголодалась по глубине. Она хочет доброты. Она хочет перемен. Она хочет тишины, и свободы, и нежных поцелуев, и теплых напитков, и проникновенных касаний. Она хочет шоколада, доверия и красоты. Она хочет вопить. Она больше не хочет гневаться. Она хочет кончить. Она хочет хотеть. Она хочет. Моя вагина. Моя вагина… Как бы это сказать… Она хочет… всё.

Моя вагина помогла выпустить в мир гигантского младенца. Она думала, что ей еще не раз предстоят подобные штуки. Но нет. Теперь она хочет путешествовать. Одна, без шумного эскорта. Она хочет читать, узнавать новое, почаще выходить в свет. Она хочет секса. Она обожает секс. Она хочет двигаться вглубь.

Мама велела вкладывать в трусики старое тряпье. Мама сказала никаких тампонов. Сахарница существует не для того, чтобы совать туда что ни попадя.

Это вдвое… вдвое… вдвое больше, чем в пенисе. Кому нужна однозарядная винтовка, если у вас в распоряжении пулемет?

Предназначение клитора предельно ясно. Это единственный орган человеческого тела, созданный исключительно для наслаждение. Говоря по простому, клитор – это сгусток нервов: восемь тысяч нервных окончаний, для точности. Такой концентрации нервных окончаний нет ни в каком другом органе – ни в кончиках пальцев, ни в губах, ни в языке. Восемь тысяч!

Она была такой беспомощной перед ним. Никакой защиты. И тогда я поняла, что волосы там растут неслучайно. Они как лепестки у цветка. Как лужайка вокруг дома. Нельзя любить вагину, не полюбив волосы. Нельзя любить тело по частям. А муж мой, кстати, трахаться с кем попало так и не перестал.

 

Человеческая комедия – Уильям Сароян. Посвящается Такуи Сароян. Отрывок.

26.01.2018 at 12:51

Я очень долго собирался написать рассказ для тебя, мне так хотелось, чтобы это был особенно хороший рассказ, самый лучший, какой я могу написать, и вот теперь наконец, хоть и немножко наспех, я попытался это сделать. Можно было, конечно, подождать еще немного, но так трудно предсказать, что сулит мне будущее и как оно повлияет на мои вкусы и мастерство; поэтому я поторопился и рискнул положиться на мои теперешние вкус и мастерство.

Скоро, надеюсь, какой-нибудь необыкновенный переводчик переведет мой рассказ на армянский язык и он будет напечатан теми буквами, которые тебе легко разобрать. В переводе рассказ может получиться даже лучше, чем по-английски, и, как это у нас не раз бывало, тебе вдруг захочется прочесть мне кое-что из него вслух, хоть этот рассказ и написал я сам.

Обещаю слушать внимательно и восхищаться красотой нашего, так редко понятного людям и так любимого тобой языка. Ты не можешь читать английские книжки и наслаждаться ими, как армянскими, а я совсем не умею ни читать, ни писать по-армянски – поэтому вся наша надежда на хорошего переводчика. Но так или иначе повесть эта написана для тебя. Надеюсь, она тебе понравится. Я написал ее просто, как умел, с той смесью суровости и беззаботности, которая свойственна всей нашей семье, и тебе в особенности. В повести не все сказано, но что из этого? Тебе-то наверняка покажется, что в ней сказано все, потому что писал ее твой сын, и писал с самыми добрыми намерениями.

 

Отрывок

Музыка доносилась из дома Маколеев на авеню Санта-Клара. Бесс и миссис Маколей играли «Весь мир будет мне завидовать». Они играли эту песню для солдата Маркуса, где бы он сейчас ни был, потому что Маркус любил эту песню больше всех других. В гостиную вошла их соседка Мэри Арена, встала возле Бесс у пианино и запела. Она пела для Маркуса, который был ей дороже жизни. Маленький Улисс смотрел на них. Где-то далеко происходило что-то непонятное, ему хотелось угадать, что именно, хотя веки его и слипались. Наконец он превозмог сон и спросил:

– А где Маркус?

Миссис Маколей поглядела на мальчика.

– Ты пойми… – начала она, но сразу же замолчала.

Улисс очень старался, но не знал, что ему нужно понять.

– Что? – спросил он.

– Маркуса больше нет в Итаке, – сказала миссис Маколей. – Он уехал.

– Почему?

– Маркус ушел на войну.

– А когда он вернется домой?

– Когда кончится война.

– Завтра?

– Нет, завтра он не вернется.

– А когда?

– Мы не знаем. Мы ждем.

– А где папа? – спросил Улисс. – Если мы будем ждать, может, и он вернется, как Маркус?

– Нет, – сказала миссис Маколей, – он не вернется, как Маркус. Он больше не пройдет по нашей улице, не поднимется по ступенькам, не взойдет на крыльцо и не откроет двери в дом.

Но и это было слишком сложно для мальчика, а так как у него было только одно волшебное слово, которое помогало узнать правду и обрести покой, он его произнес:

– Почему?

Миссис Маколей обернулась к Бесс и Мэри.

– Смерть – это такая вещь, которую нелегко понять кому бы то ни было, особенно ребенку, но всякая жизнь однажды приходит к концу. – Она поглядела на Улисса. – Конец этот настал для твоего отца два года назад. – Она снова перевела взгляд на Бесс и Мэри. – Но до тех пор, пока мы живы, – сказала она, – пока мы вместе, пока осталось хоть двое из нас и мы его помним, ничто не может отнять у нас нашего отца. У нас могли взять только его оболочку. Ты будешь расти и все лучше узнавать своего отца, все лучше узнавать самого себя. Он не может быть мертв, раз ты жив. Время и случайность, болезнь и усталость взяли его тело, но ты вернул нам отца куда более молодым и жизнерадостным. Ты, наверно, не поймешь того, что я говорю. Но запомни: хорошее не гибнет. Если бы это было не так, на земле не осталось бы людей, окончилась бы всякая жизнь. А мир полон людей, полон чудесной, удивительной жизни.

Мальчик немножко об этом подумал, а потом вспомнил о том, что он видел утром.

– А что такое суслики? – спросил он.

Мать была подготовлена к такому вопросу. Она знала, что у мальчика есть глаза и, больше того, есть воображение, а воображением управляло горячее чувство и любовь, любовь не к чему-то особому, а ко всему на свете.

– Суслики, живущие в земле, – сказала она, – птицы в небе и рыбы в море – часть жизни, которая царит в природе, и часть нашей собственной жизни. Все, что живет, – это часть каждого из нас, и множество вещей, которые не умеют двигаться подобно нам, – тоже часть нас самих. Солнце – часть нас самих, земля, небо, звезды, реки и океаны. Все на свете – часть нас самих, и мы рождены, чтобы этим наслаждаться и благодарить Господа.

Мальчик благосклонно отнесся к этой новой для него мысли.

– Тогда где же Гомер? – спросил он.

– Твой брат Гомер работает, – сказала миссис Маколей. – Вчера он нашел себе вечернюю работу, после школы. Он придет домой в полночь, когда ты уже будешь спать.

Мальчик не мог этого понять. Что такое работа? Почему брат работает? Какое удовольствие человеку работать?

– Почему Гомер работает? – спросил он.

Девушки терпеливо дожидались, пока миссис Маколей ответит на вопросы ребенка.

– Брат твой Гомер работает, – сказала мать, – потому что другой твой брат, Маркус, ушел на войну. А нам нужны деньги, чтобы покупать пищу и одежду, платить за квартиру и давать тем, кто нуждается больше нас.

– Кому? – поинтересовался Улисс.

– Все равно кому. Ну хотя бы бедным.

– А кто бедный? – спросил мальчик.

– Все, – улыбаясь самой себе, сказала миссис Маколей.

Улисс старался побороть сон, но это ему больше не удавалось.

– Помни, – сказала мать, – ты всегда должен делиться всем, что у тебя есть. Давать, даже когда безрассудно быть расточительным. Давать всем, с кем встретишься в жизни. Тогда никто не сможет тебя обокрасть, потому что, если ты сам даешь вору, он у тебя не украдет и перестанет быть вором. И чем больше ты будешь давать, тем больше у тебя останется.

Миссис Маколей посмотрела на мальчика.

– Уложи его спать, – сказала она Бесс.

Бесс и Мэри повели мальчика в спальню. Когда мать осталась одна, она услышала шаги. Ей показалось, что у двери стоит Мэтью Маколей, словно он и не умирал.

– Я заснул, – сказал он. – Мне так хотелось спать. Ты меня, пожалуйста, прости, Кэти.

Он засмеялся, совсем как Улисс, а потом вернулась Бесс и сказала:

– Мама, ты бы слышала, как он смеялся, пока мы укладывали его в постель!

Кадзуо Исигуро. Не отпускай меня… Лауреат Нобелевеской премии по литературе.

06.10.2017 at 17:03

Лауреатом Нобелевской премии по литературе стал британский писатель японского происхождения Кадзуо Исигуро.

В заявлении Шведской академии говорится, что обладающие большой эмоциональной силой романы Исигуро раскрыли бездну под нашей иллюзорной связью с миром.

По словам Исигуро, Нобелевский комитет еще не связывался с ним, сам писатель сначала принял за розыгрыш новость о присуждении.

«Это невероятная честь, главным образом потому что это значит: я иду по стопам величайших авторов, так что это потрясающая похвала», — рассказал он.

«Не отпускай меня» — пронзительная книга, которая по праву входит в список 100 лучших английских романов всех времен по версии журнала «Time». Тридцатилетняя Кэти вспоминает свое детство в привилегированной школе Хейлшем, полное странных недомолвок, половинчатых откровений и подспудной угрозы. Это роман-притча. Это история любви, дружбы и памяти. Это предельное овеществление метафоры «служить всей жизнью».

Представляю Вашему вниманию цитаты из произведения:                  один фирменный способ презрительно высморкаться, когда хочешь отшить парня.

Миг, когда ты впервые глядишь на себя глазами такого человека, – это отрезвляющий миг. Это как пройти мимо зеркала, мимо которого ты ходил каждый день, и вдруг увидеть в нем что-то иное, что-то странное и тревожное.

И мне подходила бы на все сто, если бы ты не была ты.

– Я плакала потому, – сказала она наконец очень тихо, как будто боялась, что услышат соседи, – что, когда я вошла в домик, там звучала эта музыка. Я подумала было, что какая-то безалаберная воспитанница забыла выключить магнитофон. Но когда заглянула в спальню, я увидела вас, одну, совсем еще девочку, в танце. Глаза действительно закрыты, вся далеко-далеко, сплошное томление. Вы очень прочувствованно танцевали. И еще музыка, сама песня. Что-то такое было в этих словах. Очень много печали.

– Вам об этом уже известно. Вы воспитанники. Вы… особый случай. Поэтому заботиться о своем здоровье, держать в порядке свое тело для каждого из вас гораздо важнее, чем для меня.

Наверняка две вещи в какой-то мере связаны – предстоящая перемена в моей жизни и эта потребность разложить по полочкам воспоминания давних лет.

Мне все чудится река, течение быстрое-быстрое. И двое в воде, ухватились друг за друга, держатся изо всех сил, не хотят отпускать – но в конце концов приходится, такое там течение. Их растаскивает, и все. Так вот и мы с тобой. Жалко, Кэт, ведь мы любили друг друга всю жизнь. Но получается, что до последнего быть вместе не можем.

Если нет человека, с которым действительно хочется разделить это переживание, то не надо!

Кассета стала мне так дорога из-за одной определенной песни, которая идет под номером третьим: «Не отпускай меня».

чудится река, течение быстрое-быстрое. И двое в воде, ухватились друг за друга, держатся изо всех сил, не хотят отпускать – но в конце концов приходится, такое там течение. Их растаскивает, и все. Так вот и мы с тобой. Жалко, Кэт, ведь мы любили друг друга всю жизнь. Но получается, что до последнего быть вместе не можем.

Нет, Кэт, таким тебе меня видеть не надо.

Ярмарки с их системой жетонов, заменявших деньги, развили в нас привычку назначать цену всему, что мы создавали

Больше всего на свете я хотела превратить случившееся в неслучившееся, и мне казалось, что, умалчивая обо всем, я делаю для себя и других доброе дело.

Норфолк, край потерь, – промолвила я и огляделась. – Вот мы в него и попали!

В тот период мы уже не уклонялись, как годом-двумя раньше, от всего, что имело отношение к донорству, но думать об этом всерьез и обсуждать это мы тогда не хотели. Всяческие «расстегивания» – образец того, как мы управлялись с проблемой в тринадцать лет.

Она говорила, что если нет секса, то почки, поджелудочная железа и тому подобное не будут правильно действовать.

«…Я видела стремительно возникающий новый мир. Да, более технологичный, да, более эффективный… Но мир при этом жестокий, безжалостный. И я видела девочку с зажмуренными глазами, прижимавшую к груди старый мир, более добрый, о котором она знала в глубине сердца, что он не может остаться, и она держала его, держала и просила не отпускать её. Вот что я видела»